с 14 по 16 августа Алексей Газарян выступил перед участниками летней школы православных молодежных лидеров «Вера и дело», прошедшей под Новосибирском направленной на подготовку организаторов молодежной работы на приходах и в епархиях РПЦ. Руководитель студии 2ГА представил участникам следующие темы:

• «Мифы и рифы молодежного служения». Об основных стереотипах современного понимания предназначения молодежной работы церкви.
• «История молодежного служения». От студенческих кружков начала 19 века до международной молодежной программы.
• «Интернет в помощь молодежному лидеру». Обзор интернет-ресурсов, необходимых для работы.
• «Формы молодежного служения». Разнообразие видов молодежной деятельности на приходе.

Хорошо об этой школе написано здесь.

Подборка статей по теме:

• Алексей Газарян преподает основы социального проектирования для организаторов молодежной работы приходов Москвы (0)
• 3 ноября в Московском промышлeнно-экономичeском коллeджe Алексей Газарян провел дискуссию ко Дню народного единства (0)
• 25 января. Семинар «Формы и методы социальной работы с молодежью» (0)

На этой неделе на Нижегородской Ярмарке пройдёт IV Всероссийская выставка «Широкая масленица». Один из её непосредственных участников — Александр Гезалов, человек, оказавшийся способным конвертировать сложный жизненный опыт в успех. Гезалов прошёл путь от выпускника советского детдома до идеолога движения в поддержку детей-сирот. Благодаря его усилиям появились сайты, организации и журналистские проекты — посвящённые проблеме, в решение которой он оказался включён жизненными обстоятельствами. А ещё Гезалов написал автобиографическое эссе. В общем, сломал максимальное количество стереотипов. Мы не могли пройти мимо такой биографии. Эксклюзивное скайп-интервью «Бирже».

«Детство бывает разное, и зависит оно только от родителей.Только они ответственны за детство своих детей»из эссе Александра Гезалова «Солёное детство»

«Дело в смелости»

—   Александр, для начала расскажите, с чем вы приехали в Нижний Новгород?

—   Дело в том, что наша «Студия социального проектирования» достаточно давно сотрудничает с выставочной компанией «Узорочье». Вместе мы ездим по городам России и ведём совместную работу по профильным образовательным программам. На выставке «Широкая масленица», которая открылась на Ярмарке, наша Студия совместно с Алексеем Газаряном представит образовательные комиксы для общественных организаций и собственно детей-сирот. Плюс запланирован мастер-класс по проекту «Учимся смотреть кино». Цель — объяснить, как сделать так, чтобы, показав фильм, сподвигнуть этих детей к осознанию важных проблем — личностный рост, образование, компетенция.

—   Как вы оцениваете уровень развития нижегородских социальных институтов, работающих над проблемой детей-сирот?

—   Мы работаем с отдельными региональными организациями… Но честно говоря, проектная деятельность областных НКО находится чуть ли не в зачаточном состоянии. Это видно в том числе по отсутствию ярких проектов — признаков инновационного подхода к решению проблемы нет. Нет ярких дел, которые бы могли стимулировать общество, СМИ к изменению отношения к проблемам сирот. И вообще, крайне мало информации, а если нет информации — нет и возможности оценивать ситуацию объективно.

—   А вы можете, хотя бы в общих чертах сравнить Нижегородскую область с другими регионами?

—   Можно и не сравнивать даже. Мне кажется, Нижегородская область не сфокусирована гражданским обществом на решении проблем сирот. Например, ни об усыновлении, ни о проектах адаптации в вашем регионе не слышно вообще ничего. Но при этом я оставил комментарий, касающийся проблем детей-сирот, в ЖЖ губернатора Валерия Шанцева — он отозвался, посетил наши сайты, предложил помощь по развитию наших социальных инициатив, обещал прислать на выставку своих чиновников.

—   И давно вы общались?

—   Буквально пару месяцев назад…. И я категорически не понимаю: если губернатор запросто откликается на запрос извне, почему никаких попыток связаться с ним не предпринимают местные НКО?

—   Может, дело в статусе того, кто обращается?

—   Да нет, скорее просто в смелости и, так сказать, «информационной креативности». Потому что на блог этот я набрёл абсолютно случайно, но не счёл зазорным или глупым оставить комментарий с важным для меня посылом.

«Эффективные НКО чиновники зовут сами»

—   Насколько охотно государство поддерживает НКО, занимающиеся сиротами?

—   Тема сиротства, как магнит, притягивает как адекватных людей, так и неадекватных. Если предлагать разумные программы, которые меняли бы отношение к проблеме, демонстрировали бы так называемую «проектную культуру», чиновники чаще всего положительно относятся к такому формату взаимодействия. А если показывать репетиции кружка танцев и вести речь о раздаче конфет, то очевиден несистемный, то есть несерьёзный подход. Голая инициатива без программы, методического сопровождения, замеров результатов, а значит, и без перспектив. В этом чиновники участвовать скорее всего не будут. Хотя бы потому, что такой подход просто дублирует деятельность детских домов. Это неинтересно. Зачем участвовать в том, чем они сами уже занимаются? И это проблема многих регионов. Создание эффективной модели поддержки выпускников детских домов, образовательные проекты, не учебные, а готовящие детей к самостоятельной жизни, работа по поиску усыновителей, попечителей — эти формы слабо развиты не только в России. Те же меценаты и спонсоры реагируют на слезливое лицо ребёнка, а не на грамотно выстроенный, отслеживаемый проект. Это бич многих НКО и общественных деятелей.

—   Кто больше помогает — частный капитал или государство?

—   Ну, есть несколько финансовых градаций — муниципальный заказ, привлечение спонсорских денег, фандрайзинг. Главное — грамотная проектная деятельность, которая показывает результат, потому что под результат люди готовы оказывать помощь и дальше. Но в связи с тем, что этот самый результат оказывается стабильным, не демонстрирующим никакой динамики — провели пятнадцатый праздник, подарили семидесятую игрушку, — спонсорам это надоедает, чёткость стратегии размывается, и сотрудничество прекращается. Поэтому главный вопрос — насколько эффективно удаётся использовать те ресурсы, которые предлагает меценатское и спонсорское сообщество. При этом не до конца сформировано собственно понятие эффективности, критерии активности. Чаще всего конгломерат взаимодействия НКО и бизнеса вообще никоим образом не освещается в СМИ или просто выходит за рамки разовой акции. Причём зачастую об этих примерах сотрудничества ничего не знают и чиновники. А вообще, тут простой принцип: если ваша НКО эффективна, чиновники позовут сами.

—   Российское общество отзывчиво к социальным проблемам?

—   На мой взгляд, основная проблема — отсутствие пассионарности в обществе. В процесс решения глобальных социальных проблем должны быть вовлечены не только государство, меценаты и спонсоры, но и рядовые граждане. Так вот, по пассионарности из 154 стран мира Россия стоит на 138-м месте. И здесь уже,как вы сами понимаете, НКО роли не играют. Один гражданин сделал другому гражданину нечто доброе, причём спонтанно. И эти поступки являются ничем иным, как проявлением гражданской позиции. У наших граждан эта самая позиция утеряна… И когда 17 января россияне спонтанно празднуют День Доброты, для меня это есть спонтанное проявление шизофрении и более ничего.

—   Как вам удалось создать успешный социальный интернет-портал? Особенно учитывая, что для большинства Сеть — территория развлечения в первую очередь… Я имею в виду портал УспешныеСироты.Ру.

—   Если честно, я считаю этот ресурс провокационным. Мы, создавая УспешныеСироты.Ру, продвигая его, больше работали на идею восприятия сирот как людей, способных быть успешными. Этой установки нет ни в сознании самих сирот, ни в общественном мнении в целом. Стереотипы и мифы здесь работают, как и везде. При этом УспешныеСироты.Ру — ресурс XXII века. Ведь у детей-сирот нет понимания, что можно прямо в режиме онлайн решить какую-то ситуационную проблему — юридическую, духовно-нравственную, жизненную. То есть необязательно бежать на ближайшую остановку и спрашивать у случайных прохожих, что ответить девушке, если она спрашивает, откуда ты.

«Непассионарное общество»

—   Как вы думаете, личный опыт сказался на том, чем вы сейчас занимаетесь?

—   Знаете, если бы я вырос в семье, непонятно, кем бы я сейчас был и чем занимался. Это был бы совсем другой человек с иной жизненной культурой. Зная некоторые свои способности, я бы, наверное, основательно занимался спортом и жил, как все. Но в связи с тем, что опыт сиротства в моей жизни был и я его  активно использую в работе, у меня появляется сюрреалистический результат, который многим непонятен. У людей возникают вопросы, зачем и почему я тяну на себе все эти проекты.

—   Советские сироты и современные российские сироты сильно отличаются друг от друга?

—   На самом деле сироты, выросшие в детских домах пять лет назад, десять лет назад и двадцать лет назад, — это разные дети. Разные с точки зрения градуса иждивения, расслабленности. Знаете, в фильмах определённого типа часто встречаются такие эпизоды когда герой стоит на горе, ветер треплет его волосы, а над ним очень быстро пробегают облака. Примерно то же происходит с современными воспитанниками детских домов. Пока он живёт внутри детдомовской системы он замирает, как муха в янтаре, а на улицах, телестудиях и в интернете происходят очень быстрые жизненные процессы, за которыми этот ребёнок не успевает, потому что он живёт в совсем другой среде и другой обстановке. При этом а современных сирот выливается куда больше благ и социального внимания, чем раньше, и они перестают понимать, за что и почему — безо всякого труда с их стороны — им всё это приходит. В итоге, на выходе из детского дома мы получаем человека, который атрофирован в труде и не понимает своих будущных шагов, целеполаганий, задач. Расслабленный, раскисший человечек в жёстком, требовательном, быстро меняющемся мире. Естественно, он в таких условиях не выживает — или ломается, или его ломают. В советское время контроль и поддержка со стороны государства после выхода из детского дома были гораздо сильнее. А современный мир для такого ребёнка становится своего рода «миром конъюнктивита», когда вокруг разворачиваются события, а ты только слёзы утираешь, которые постоянно текут из глаз, и не успеваешь ничего предпринимать.

—   У вас есть понимание, как можно было бы решить проблему сиротства?

—   Думаю, необходимо, чтобы свежие НКО переключились не на саму ситуацию, поскольку это следствие, а непосредственно на причины. То есть работали с семьёй, чтобы исключать ситуации, в результате которых дети попадают в детские дома. Всем хочется, чтобы дети-сироты были, потому что это праздники, подарки, счастье… Правда, не для самих детей, а для тех, кто этим занимается.

—   Вас сложно далась автобиография?

—   …Я сегодня писал статью о проблемах адаптации выпускников детских домов. Из-за технического сбоя весь текст пропал, и я был вынужден писать второй, который оказался совершенно другим. Первый вариант был очень эмоциональным, с переходом на личный опыт, во втором, после выплеска, уже была сухость и аналитичность. Примерно то же произошло с «Солёным детством». Я накапливал и хранил эмоции, в определённый момент излил на бумагу. А затем осмысленно убрал всю ту жестокость, которая нормальному человеку показалась бы неестественной и фантастической. Оставил только то, что может показать внутреннее состояние ребёнка-сироты. С помощью «фотографии» этого не сделать. А я хотел, чтобы все поняли простую истину: дети не должны жить в детских домах.

Беседовала Эмилия НОВРУЗОВА,

Подборка статей по теме:

• Совсем скоро будет «Паска»... (0)
• Системное удобство (2)
• Равновесие с Александром Гезаловым (0)
• Мера доброты (0)
• Какие подарки дарить детям-сиротам на Новый Год? (1)

– Вы автор автобиографических книг «Соленое детство», «Преодоление», в которых вспоминаете о своей полной жестокости жизни в детдоме. Можете объяснить, почему такой беспредел творится в детских домах?

— Дети в детдоме не могут быть добрыми по определению, там идет борьба за ресурсы, за внимание, за иерархию. Если бы люди ясно представляли, что это такое, подобных учреждений бы не было. Там ребенок постоянно должен быть в стойке, уметь бить, уклоняться. В семье как? Папочка, мамочка принимают за тебя многие ответственные решения. А в детдоме ты сам решаешь. Там вырастает совсем другой тип ребенка – ребенок-боец, который бьется со всеми. Он резко взрывный, потому что в мире, в котором он вырос, если ты не успел первым взорваться и взорвался другой — он все получит, а ты ничего не получишь. Там успешнее тот, кто быстрее научиться отстаивать свои права за счет жесткости, а не диалога. Только эта успешность губительна, потому что в нормальном обществе не проходит. Взорвешься в обычной жизни — тебе скажут: ты не адекватен, пошел в тюрьму! В обществе, где надо уметь выстраивать диалог, такой ребенок нежизнеспособен. Поэтому детских домов быть не должно.

— И ничего со времен Вашего детства не изменилось в этой структуре?

— Недавно я ездил на Украину в фонд Рината Ахметова обсуждать вопрос жестокого обращения в детских домах. Руководитель фонда мне сказал: мы провели исследование в современных детских домах и по нашему отчету может возникнуть ощущение, что мы Вашу книгу «Соленое детство» просто переписали слово в слово. Дети говорят на том же языке и то же самое рассказывают. Система самосохранилась, она практически не менялась со времен Макаренко. Мне методы Макаренко и то, что из них выросло, кажутся ошибкой. Детдом – это закрытый детский социум, где дети привыкают к деформированному сообществу. Семейное просвещение, сексуальное просвещение, знание многих базовых вещей туда не проникают. Вот мой трехлетний сын сейчас за нами незаметно подсматривает, за мамой и папой, он уже сейчас приобретает знания, видит, как мы общаемся, какие у нас отношения: вот у мамы пузико — она сейчас ему родит сестричку и т.д. Он базовые знания получает естественно. А в границах детского дома – даже хорошего детского дома – это невозможно. Потому, что ребенок не видит основного: отца и мать, отвечающих за свою семью. Да, там попадаются добрые женщины. И что дальше? Все равно есть границы, которые непреодолимые.

– Как у Вас появилось эта воля – не сдаться, не сломаться, не быть таким, как все детдомовцы?

— В обществе детдомовца ломают быстрее, чем ребенка в детоме. В детдоме это в основном физические унижения, а обществе унижения более высокого типа: ты низкой компетенции, мы тебе покажем сейчас твое место. Меня за 16 лет моей жизни в детском доме постоянно лупили, но не сломали. Когда к нам приезжали ребята, которые закончили детский дом, в наколках, отсидевшие, я смотрел на них и думал: вот таким я точно не буду. Может быть, из-за того, что я очень внимательно смотрел советское военное кино. Потом – фильм «Женя, Женечка, Катюша» с песней Окуджавы «Капли датского короля», фильм «Цыган» с Кларой Лучко. Тогда много было фильмов про то, как среди этой войны, канонады, жестокости появляется любовь, как человек остается самим собой. Очень сильное влияние на меня оказали актеры Даль, Матвеев, Бондарчук, фигура Высоцкого. Из женщин актрисы Лучко, Мордюкова, Гундарева. Они все играли роли людей с характером, способных что-то пронести через боль. Благодаря им, во мне не сломали самое главное: – желание не сдаваться, даже в той ситуации когда тыкают в глаз и говорят: «А! Ты детдомовский, сука такая! Вы там все воры и негодяи, вы только умеете брать». Это очень трудно пережить, трудно не согласиться с этой правдой. Несмотря ни на что, профессионализироваться, получать образование. Например, я 5 лет жил в магазине, но не принял на себя роль горемыки, понимая, что иначе мне будет сложно взаимодействовать с обществом. В России нежелательно один раз оказаться в детском доме, один раз оказаться в тюрьме, один раз сесть в лужу, будучи бездомным и т.д., тебе это прилепят потом на всю жизнь, точно клеймо. А это – поражения в правах по жилью, по образованию, в правах по отношению других к тебе. Этих поражений очень много, и тебе сложнее других подняться над собой, сказать: ребята, я с вами согласен, что я был в такой ситуации, но я сам постараюсь ее исправить. Не вы мне поможете, а я сам. После флота ­– после тяжелейшей службы на подлодке, которая для меня была очень легкой, – я мог поехать обратно: просить квартиру в соцзащите, пытаться устроиться на работу за копейки, общаться с теми же выпускниками, с которыми я выпустился. Но я решил, что поступлю по-другому. Буду искать свою неведомую «землю Санникова». И вышел совсем не там, где должен был выйти. Я понимал, что если я опять вернусь в сиротскую стаю, то попаду в гетто, где все пьют, где все одна команда, противостоящая обществу и государству. И я решил туда не возвращаться, а те, кто вернулся, — все уже погибли. Потому что когда ты в стае, с крутой машиной и «волыной», ты хоть и чувствуешь, что защищен в границах своего гетто, но ты уже помечен флажками. У Высоцкого есть такая песня про флажки: «идет охота на волков»… Меня усиленно тянули в ОПГ еще в юности, потому что я хоть и маленького роста, но боксеров бил, и все-таки я не прогнулся под бандитов. И государство меня гнуло-гнуло, но так и не сломало. Даже медалью потом наградило – за то, что не смогло меня сломать, – ордена «За заслуги перед Отечеством» 2-ой степени.

— Расскажите, чем вы сейчас занимаетесь?

— Мы помогаем детдомам подготавливать детей к самостоятельной жизни. Мы — это целая команда людей – студия социального проектирования «2ГА». Работаем с детскими домами, с выпускниками, с коллективами, с православными приходами, с государством. Добиваемся изменения сознания, понимания обществом того, что такое государство, кто мы в государстве, как с ним взаимодействовать, как с ним работать; как сделать так, чтобы государство менялось и т.д. Это огромная работа, она и практическая, и просветительская, где-то лоббистская, где-то иногда презентационная, несколько слоев.

Например, у многих социальных групп вырастает иждивенческий настрой: «мне все обязаны, мне все должны». А ведь можно и самому много чего сделать. Прежде всего повысить свои профессиональные компетенции. В Европе на семью – муж и жена – приходится порядка 8-ми образований. В России — одно-два, максимум 3. А чем больше знаний у семьи, тем больше возможностей у нее выживать в часто меняющихся российских условиях... Наши же семьи, в основном, занимают выжидательную позицию. Вот у нас с Анной, моей женой, на двоих — 6 образований. У нее 2 высших, у меня одно высшее, но при этом у меня еще специальные образования, позволяющие мне починить унитаз, решить вопросы по отделке, провести свадьбу, поработать в магазине продавцом, поработать в школе замдиректора по воспитательной работе. Мне не зазорно пойти дворником. Но большинство людей хотят сразу министерские должности. Я на эту тему написал в своем блоге на «Эхо Москвы», один человек откликнулся: «у меня все образования академика, а работы нет». Получается, у него есть то, чего нет. Может быть, надо тогда спуститься и поискать какие-то работы, которые дадут тебе возможность зарабатывать для семьи.

Мы опекаем некоторые многодетные семьи – помогаем с одеждой, памперсами, с транспортом. Даже тем, кто не стонет «дайте». Я реально понимаю, что той или иной семье нужно вот здесь, здесь и здесь помочь. Папа, например, работает на тракторе, мама сидит с ребятишками и ведет хозяйство. Самым необходимым они своих 12 детей обеспечивают. Но ведь детям нужны сладости и радость какая-то, и мы стараемся в этом помогать. Но если мы начнем заваливать подобную семью, вообще, всем, то мы их просто угробим, они сядут и станут говорить: «ребята давайте еще, еще».

Помимо помощи семье, мы стараемся двигать и общество, и государство. К примеру, я сейчас включился в работу в Общественной палате и состою в рабочей группе по социальным стандартам и услугам. В России до сих пор нет такого понятия как «стандартная услуга», это не закреплено, не описано. Есть понимание, что надо, а как надо, никого не волнует. Мы сейчас пытаемся это наработать, чтобы услуга была завешена, чтобы ею могла пользоваться семья (не имеет значение, сколько там детей). Казалось бы, семья — главный институт государства – и по закону, и по конституции. Но фактически на сегодняшний день это не так. Можно, конечно, в ответ писать разгромные статьи про негодяев вокруг, как большинство и делает. Потому что это удобно. А я считаю, что лучше вырабатывать правоприменительные вещи, чтобы как-то вопросы эти решались. Для этого надо грамотно с государством разговаривать. Не орать на уровне эмоций: «Вы негодяи! Всех чиновников посадить!» Мы, общество, имеем некие проблемы, давайте попробуем вместе их решить. Нужна демаркационная зона, где нет пальбы, где можно договориться.

— Расскажите про семью, про жену, если можно…

­– Анну Господь мне просто подарил. Мой первый семейный опыт не сложился, потому что я долго не имел жилья и прописки. Но у меня был за душой веселый нрав, умение петь с гитарой, наблюдательность, какая-то выживаемость, потом куча образований. Возможно, Анна просто не стала смотреть на то, что у меня в паспорте ничего нет, а посмотрела просто как на человека. Много что в моей жизни изменилось, благодаря ей. Я переехал в Москву, у нас сейчас двое детей, ждем третьего. Ей не просто, потому что работа у меня неспокойная, разъездная. Но мы оба — люди верующие, думающие о том, что мы Богу предъявим, когда мы придем Туда. И потом мы очень похожи характерами и даже внешне. Видимо Господь подбирает как-то половинки.

Подборка статей по теме:

• Александр Гезалов в радиопередаче «Фома»: как правильно помогать детям-сиротам (0)
• Что значит быть христианином в XXI веке? (0)
• Человек без детства (0)
• Цитируя классиков (1)
• Фильм «Онежская быль» (0)

Житель карельской деревни Педасельга покорил украинский телевизионный эфир.

За последние лет десять наша республика потеряла массу журналистов. Все они, слава Богу, в добром здравии, но СМИ Карелии, как правило, навсегда лишаются тех, кто отправляется покорять российские столицы. Везет всем по-разному. Кто-то на годы застревает в должности мелкого редактора, кто-то меняет сферу деятельности. Кому-то Фортуна улыбается, но ни один из журналистов Карелии, в зрелом возрасте ушедший на штурм Москвы или Питера, не добился того, чего достиг общественник Александр Гезалов. Один из самых известных нынче бывших детдомовцев обаял российскую телеаудиторию, продолжая при этом работать в Карелии. Лишь сравнительно недавно он начал обосновываться в Москве, и на него тут же положили глаз украинские телепродюсеры.

Социальная деятельность Гезалова отражена на интернет-ресурсе sirotinka.ru и на прочих многочисленных его сетевых проектах. При этом, провинциальный защитник сирот и бездомных превратился в чуть ли не обязательного участника социальных ток-шоу на всех центральных российских телеканалах. Гезалову я дозвонился на московский номер. Он только что вернулся из Пензы, где успел и социальный тренинг с сиротами провести и на ТВ в двух программах появиться.

— Саша, для общественника приход в массмедиа вообще нормальный процесс?

— Ну, естественно. Этот процесс нельзя игнорировать, наоборот надо всячески продвигать. Я начал это делать осознанно, понимал, что необходимо нести информацию людям о тех, кем я занимаюсь: о сиротах, бездомных и осужденных. При этом я осознавал, что в СМИ не всегда понимают важность миссий общественных организаций и проблем социальных групп. В 90-е для начала наладил контакт с карельскими газетами, сам писал робкие статьи, затем была целая череда публикаций и эфиров. Скоро понял, что общественник должен разговориться, ведь если он даже хорошо работает, но плохо говорит, его в СМИ не приглашают. Зритель и слушатель хочет достоверную и грамотно сформулированную информацию.

— Как брал Москву?

— На центральное ТВ я попал как гость студии где-то в 2002 году. Сначала меня представляли просто как выпускника детдома. Вскоре начали звонить, мол, мы вас видели, и приглашать как эксперта по проблемам детей и даже как хедлайнера темы детей сирот. С тех пор у меня за плечами порядка 50 выступлений на всех каналах и на НТВ, и на России, и на ОРТ и так далее. Это пример правильного вхождения в СМИ. Очень часто общественники прячут от этого голову, мол, это не надо. Но хорошее выступление в массмедиа по эффективности может быть важнее, чем даже проведение какой-то публичной акции. Это позволяет менять общественное мнение.

— Судя по тому, что я видел, ты в телестудии уже как в своей тарелке...

— Поначалу конечно было сложно, был мандраж. Но потом я понял, что если я себя буду неуверенно вести в экране, люди не будут мне доверять. Я начал развивать умение держаться, где-то может даже нахально и настырно. Это приносило результат, а многие думали, что я просто пиарюсь. Бывало до смешного, спрашивали «Саша, ты второго созыва будешь или третьего? », а я говорю, что и первого не был. Удивляются, «ты ж не вылазишь из ящика, думали, что ты постоянный депутат». Даже друзья мне ставили в укор, говорили, что лезу в телевизор, чтоб запомниться, а потом куда-то пойти во власть. Но у меня никогда этой мысли и не было. Я делал свое дело. Например, на передачи Малахова я шел, понимая, что проблемы сирот этот эфир может и не решит, но сам выход на эту орбиту позволяет решать вопросы детей. Встречаюсь я вот с чиновником из министерства образования, а мы с ним в какой-то передаче пересекались. Тут уже совсем другая коммуникация.

— Ну, знакомства помогают, но сами-то ток-шоу иногда просто цирк рейтинга ради...

— Например, иду на ОРТ. Знаю, что ведущий будет вести себя так-то, будут говорить какие-то вещи, потом начнут зрители орать. Ну, в общем, и рейтинг. И вот в этом шуме и бардаке важно не потеряться. Но я уже совершенно спокоен, ведь я уже реально понимаю, что мне надо. Вот приходит в студию Жириновский, все орут, зрители аплодируют, но я пришел со своей миссией. Я говорю: «Владимир Вольфович давайте уже как-нибудь будем работать, и он сразу раз и всё». Там была тема сирот, и если бы он начал на меня орать, было бы не то. Ведь идет шоу, и вдруг судьба какого-то ребенка, а Жириновский ведь тоже не дурак, он же тоже часть шоу, а у меня своя задача. Я же прихожу не для того чтобы завоевать сердце Жириновского.

— Ты используешь шоу для своей работы, а сам-то себя частью шоу считаешь?

— Ну, а как иначе? Глупо было бы прийти и сказать, «у вас тут шоу, а я общественный деятель и я хочу просто сказать свое». Конечно, я понимаю, что сам часть этого процесса. Даже больше скажу. Есть у тех же продюсеров ОРТ база данных. Там так и пишут: певица такая-то — дура полная, этот хорошо говорит, а этот мямля. Я давно попал в этот лист, и я человек из базы данных, которого ТВ приглашает для реализации своих каких-то целей и задач. Но я все равно свое реализую и даже оцениваю, от чего больше эффект.  Идешь к Малахову — это один эффект, идешь в ЖКХ к Прокловой это другой эффект, Пятый канал — пятый эффект. То есть в каждом конкретном случае своя аудитория и свои какие-то традиции.

— И во время этих хождений ты понял, почувствовал, что сам можешь управлять студией?

—   Ну, во-первых, мой отъезд из Карелии чуть больше года назад был продиктован тем, что пора уже куда-то двигаться дальше. И женился, и детей завел, и вырос из одних штанов, а на не которых карельских каналах к тому времени негласный запрет на меня ввели. Мол, не надо Гезалова, он уже во всех дырах. На Первом и НТВ никто такого не скажет. А сам начал вызревать как ведущий наверно год назад. Студию нужно чувствовать. Многие просто говорят, как заведенные белки, а я уже начал понимать, где надо мысль развивать, а где пошутить. И камеры же вокруг. Камера слева подошла, туда надо повернуться, а многие просто приколочены к микрофону, а я уже не волнуюсь и не потею.

— Прошел все российские телеканалы, а карьеру ведущего начал в Киеве...

— Прошлой осенью пригласили как эксперта и российского общественного деятеля на украинское ТВ в программу Савика Шустера  «Шустер Live». Говорили о проблеме жесткого обращения в сиротских учреждениях России и Украины. Их продюсеры посмотрели и сказали: вот этого парня пригласим. Они думают там о качестве, а не о том, какой у меня, к примеру, рост. И вот на Первом украинском канале типа нашего ОРТ я уже дважды провел 45-минутную программу «Вера. Надежда. Любовь», посвященную проблемам больных детей, сирот и нуждающихся. Работаю вместе с легендой украинского ТВ Татьяной Цимбал. Это ответ на вопрос — правильно я делал или не правильно, когда добивался своих целей через массмедиа.

— Темы твоих эфиров серьезные, но все же порадуй чем-нибудь читателя. На ТВ же всякое бывает.

— Ну, на одном российском канале смотрю на мне титры идут «журналист какой-то Петров», а вовсе не Александр Гезалов. Как выяснилось, не техническая накладка, а сделано специально. Продюсеру в студии нужен был сильный журналист!   Или вот — меня до сих пор не пускают свободно на Первый канал, так как у меня нет московской регистрации. Говорят, да, мы вас видели по телевизору, но не пропустим. Я это все терплю, прибегают представители программы «ой, прости». Но это нормально. В коридорах Останкино с Цекал, бывает, путают. Издалека кричат, а ближе подходят — «ой, извините, вы не Цекало». Ну, отвечаю, что я, скорее, Ургант. А на украинском канале после эфира спрашивают «вы наверно все понимаете по-украински», а я на самом деле ничего не понимаю, но чувствую, что надо говорить. Кстати, как-то там меня назвали «Гезаленко», я говорю, простите, но я Гезалов из Карелии, и прописка у меня до сих пор карельская — деревня Педасельга.

— Твои украинские эфиры можно видеть в интернете, а российские каналы про тебя не забудут?

— Вот сегодня звонили с программы ЖКХ на ОРТ опять приглашали выступить в качестве эксперта. Ну и совершенству нет предела, вот может на НТВ позовут в качестве соведущего. Название программы сказать пока не могу. Предлагают даже бросить общественную работу, хотят полностью переманить. Ведущих, понимающих социальные темы, не так много.

— И променяет ли общественник Гезалов свою работу полностью на массмедиа?

— … Если это будет приносить потом пользу тем же сиротам, то почему бы и нет. Если это даст обществу какое-то новое понимание, я буду за.

Антон Миронов, Республика Карелия

Подборка статей по теме:

• «Филантроп» — новый интернет-журнал о благотворительности (0)
• Четвертый выпуск журнала «Мамонтенок» под угрозой (0)
• Студия 2ГА начинает сотрудничество с журналом «Филантроп» и CAF (0)
• Проект РИА Новости «Трудное детство» освещает проекты помощи детям-сиротам (0)
• Новая книга Александра Гезалова «Монологи о Любви» выйдет в Саратове (0)

http://glavred.info/archive/2010/11/26/173012-8.html

Слёзы внутри

Сейчас 40-летний Александр Гезалов — кавалер государственных и церковных наград, писатель, создатель общественной организации. Но он до сих пор думает, что воспитатели не так уж и ошибались. Ранняя смерть или тюрьма — это судьба большинства бывших детдомовцев. А то, что он сумел пройти по краю жизни и не сорваться, так это только благодаря наивной детской вере в добро, которую не сумели убить в сиротском приюте. Хотя очень старались.

— Я испытал первый шок, когда мы, малыши, шагая строем в столовую, которая находилась за забором, увидели, что, оказывается, у каждого ребёнка могут быть индивидуальные, свои папа и мама. Мне было всего 4 года, — вспоминает Александр. — Уже тогда нас били воспитатели и старшие товарищи. Мы этому довольно быстро перестали удивляться. Жестокость стала обыденностью, мы привыкли к тому, что нас никто не любит. Посторонние люди делали для нас праздники. Только они не понимали: мы улыбаемся, а внутри у нас текут слёзы.

«Это редкость — фото в детдоме. Обычно сирот не снимают».

Гезалов воспитывался в нескольких детдомах, и его не раз хотели отправить в подростковую колонию. Спасало то, что местная участковая знала его как спортсмена, да и отношения с ней установились человеческие. Он даже пару раз сбегал к ней в отделение, просто чтобы отсидеться, передохнуть от ужаса, который творился в приюте. Когда спустя несколько лет после выпуска одна из его одноклассниц встретила бывшую воспитательницу и рассказала, что Гезалов вроде ничего, жив, та искренне удивилась: «А что, он не в тюрьме? Странно…». Тем не менее Гезалов уверен, что ему повезло именно потому, что он попал в плохой детский дом. По его теории, в любом детском доме воспитанники лишены главного — родительской любви и заботы. При этом в плохом детдоме дети вынуждены выживать, приспосабливаться, а в хорошем они растут, как клубни в теплицах, не умея справляться с элементарными бытовыми трудностями. В результате, как только их выставляют за порог детского дома, они теряются и дорого платят за своё неумение жить.

Божий крест

У Александра есть приютская фотография — с неё смотрят 12 мальчишек в одинаковых пальто и зимних шапках. Из них до 40-летия дожили только двое. Остальные сгинули: кто-то пропал в тюрьме, кто-то убит в драке, кто-то повесился. Этой участи не избежали и братья Александра. Мать поочерёдно сдала в детдом и его, и двух других сыновей. Один из них, повзрослев, оказался в тюрьме, второй пропал без вести.

— Главное, что мне помогло, — это то, что я избегал мест, которые кишели такими же выходцами, как я, — рассуждает Гезалов. — Кто-то вышел из детдома пять лет назад, кто-то год назад, но они всё равно сбиваются в одну большую стаю. Путь оттуда только один — вниз, но зато тебе тепло. Как свинье.

Вести свинское существование Гезалову не хотелось. Закончив ПТУ и отслужив в армии, на атомном флоте, он уехал подальше от своего детского дома — в Петрозаводск, где и прожил 20 лет. Тем самым спасся от того неясного будущего, которое сам же и описал. В чужом городе

всё у него получалось с большим трудом. Окончил местное культпросветучилище, после чего вновь оказался на улице: сиротские льготы перестали действовать. Крутился как мог, три года ночевал в ларьках и магазинах, где работал то сторожем, то грузчиком. Знакомился с людьми. Вновь и вновь сталкивался с человеческой подлостью. Но появились и те, с кем Александр дружит все 20 лет.

Его самое светлое воспоминание детства — первая учительница. Она привечала маленького Сашу, разговаривала с ним, приглашала в гости, у неё он впервые увидел иконы.

— Если бы не вера, ничего бы у меня не вышло, потому что я был обозлённый на всех и вся за то, что моя жизнь началась с такого низкого старта. Но понимание того, что это и есть Божий крест и его надо терпеливо нести, помогло справиться со многими соблазнами и проблемами. А их было вагоны и тележки. Видимо, ангел-хранитель всегда находился рядом со мной. Даже моего брата, вышедшего из тюрьмы через 10 лет, мы смогли вытащить только через веру, всё другое не работало.

Гезалов даже нашёл в себе силы встретиться с матерью и простить её. Хотя она так и не признала того, что, сдав сыновей в детский дом, отправила их в ад.

Своё истинное предназначение Александр нашёл в общественной деятельности. Сначала он решил помочь одному детдомовцу, потом другому, а в результате понял, что в работе нужна системность. Ведь добровольцы и волонтёры приходят и уходят, а система государственных детских домов остаётся и вновь калечит судьбы. Написал автобиографическую книгу «Солёное детство». Она изменила сотни судеб: прочитавшие книгу люди понимали, чем они могут помочь сиротам, и забирали их в семьи. Создал общественную организацию «Равновесие». Совместно с православными приходами организовал благотворительную работу с бывшими и нынешними сиротами. Недавно достроил очередную православную часовенку в карельской деревне Педасельга. И всё это — за счёт грантов и общественной поддержки, хотя, как отмечает сам Гезалов, «со спонсорами, если честно, сейчас не очень, большинству из них нужны пузыри и пена от того, что он то там, то тут кого-то прилюдно и красочно одарил».

Главное, что сумел Гезалов, — создать собственную крепкую семью. «Живём скромно, спонсоров у нас нет, мы — как все. Моя жена очень славный и образованный человек, у неё два высших образования, и она терпит мою непростую работу. Мы хотим, чтобы в стране можно было жить нашим детям. Тем и спасаемся».

Но несмотря на это Александр Гезалов до сих пор плохо спит. Во сне он постоянно возвращается в детство. В то солёное детство, полное слёз и страданий, в котором до сих пор живут тысячи детей.

Источник: АИФ

Подборка статей по теме:

• Что значит быть христианином в XXI веке? (0)
• Человек без детства (0)
• Цитируя классиков (1)
• Фильм «Онежская быль» (0)
• Участие в Рождественских чтениях (0)

Материал журнала «Русский репортер»

Ежегодно из детских домов России во взрослую жизнь, как в космос, выходят более 20 тысяч человек. Дальнейшая их судьба предельно понятно изложена языком прокурорской статистики: 40% в первые же годы попадают в тюрьму, еще 40% становятся бездомными, 10% кончают жизнь самоубийством. И только оставшиеся 10% — «условно успешные», среди которых алкоголики, проститутки и просто безработные, весь «успех» которых лишь в том, что они не доставляют особых хлопот государству. По-настоящему же успешных — доли процента. Принято считать, что единственный шанс, который дается выпускнику детдома, — это шанс на чудо. Но сами успешные детдомовцы уверены: пока мы будем подменять технологию мистикой, шансов у них не будет никаких.Хеппи-энд

Наталье Пигасовой 26 лет. Она сидит на диване в своей новой квартире. Нет, не той, которую ей в соответствии с законом предоставило государство: часть пищеблока в заброшенном деревенском детском саду. Наталья сидит в своей собственной квартире, купленной в новом доме на свои собственные деньги. Да, в кредит, да, в Раменском, да, час на электричке до Москвы, но эти 40 квадратных метров — результат собственных усилий.

Наташа не слышит моих вопросов, она как будто чем-то оглушена, она вылавливает из пространства нотки незнакомого ей до сих пор состояния и сдержанно улыбается, как Ума Турман. Девушка словно только что вернулась с долгой войны и все никак не может понять, как жить, когда никто в тебя не стреляет.

Это моя вторая встреча с Пигасовой. Первая состоялась семь лет назад в офисе компании, владелец которой, Андрей Захаров, в те времена помогал детским домам, причем не только деньгами, но и возможностями. Он взял на работу 19-летнюю выпускницу детдома из города Шуя Ивановской области, хотя на ее зарплату можно было бы нанять гораздо более опытного офис-менеджера. В первые же дни Наталья шокировала весь коллектив тем, что в свободное время не торчала в аське, а ходила по офису и протирала столы.

— А если тебя все-таки уволят, ты в Шую вернешься? — спросил я ее семь лет назад.

— Нет, не вернусь, — ответила Наталья. — Мне нравится в Москве. Здесь так тихо, спокойно.

— Спокойно?!

— Ну, в смысле никто тебя не знает и можешь стать такой, какой ты хочешь стать. А в Шуе все тебя знают такой, какая ты есть. Там тебе просто не дадут измениться.

Сегодня она работает бухгалтером в Московской теплосетевой компании и учится сразу в двух вузах: на социолога и экономиста. А семь лет назад Наталья первый раз в жизни увидела паркет — в комнате, которую нашла по объявлению: «Пожилые пенсионеры сдадут жилье одинокой девушке». На месте оказалось, что пенсионеры уехали на лето на дачу, а вместо них — пара молодых и здоровых «внуков». Это отлаженная схема по вовлечению в проституцию наивных провинциалок. И если бы Наталья пришла в эту комнату одна, ее судьба была бы предрешена. Но с ней были мурзики — люди, которые знают, что чудес не бывает.

Технология мурзика

— Я хочу, чтобы вы запомнили одну вещь: вы здесь никому не нужны. Вы, такие замечательные, молодые — Лена, Веня, Катя, Наташа, — не нужны в этом городе абсолютно никому. И я, Герман, такой большой и умный, тоже никому здесь не нужен, а если и нужен, то лишь потому, что я делаю то, что я делаю. Здесь, в Москве, вы будете кому-то нужны, только если будете что-то делать. Порхать над вами никто не станет, наше время стоит очень дорого. Так что подумайте, готовы ли вы принять такие правила. Если нет — мы вас посадим на машину и увезем туда, откуда привезли.

Это тоже было семь лет назад. Герман Пятов, лидер благотворительного движения «Мурзики», совершал душеспасительный наезд на первых участников его нового проекта по адаптации детдомовских выпускников к жизни в Москве. Герман еще не предполагал, что успешность стартующих распределится обратно пропорционально его ожиданиям. Самая умная, Катя Фадина, сойдет с дистанции в первые же дни и попросится обратно в Рыбинск. Веня Кочетков, к которому мы еще вернемся, подавал большие надежды, но подвела гордыня, и через два года он тоже вернулся в свою Шую. Серую мышку Наташу Пигасову мы уже знаем. Но больше всех на первых порах мучились с Леной Фоминой.

— Мы взяли ее в свою фирму секретарем на ресепшн: телефон, бумаги, чай-кофе, встретить-проводить, — мучительно рассказывал мне в то время еще один мурзик Николай Сабинин. — Поначалу от нее стонал весь офис. Когда звонили клиенты, им казалось, что они попали в пельменно-блинную. И самое ужасное — она не хотела меняться. В какой-то момент мы уже отчаялись и стали искать ей замену. Но как только она это поняла, дело тут же сдвинулось с мертвой точки.

Через несколько лет Лена все-таки ушла из компании Сабинина, но уже сама — на повышение в другую фирму. С тех пор она стала небольшой начальницей, выучила английский, удачно вышла замуж, но знаться с мурзиками, а тем более общаться с журналистами не желает. Говорит, что хочет забыть, как страшный сон, свое детдомовское прошлое и все, что о нем напоминает.

Движение «Мурзики» возникло 10 лет назад как форма благотворительного туризма в уик-энд. Его основатель, пластический хирург Герман Пятов, однажды случайно оказался в детском доме № 72 города Рыбинска, где испытал моральный шок: серые от недостатка любви дети, торчащие из дырявой обуви пальцы, майонезные баночки вместо стаканов. Германа торкнуло, он стал закупать оптом детскую одежду и по субботам развозить ее по детдомам в радиусе 300 километров от Москвы. Постепенно к нему начали прилипать такие же, как он, молодые обеспеченные люди, созревшие для умеренной социальной ответственности. В конце концов Герман превратился в диспетчера благих порывов московского среднего класса.

— Я просто выстраивал логистические цепочки: собирал информацию о том, какие детдома в чем нуждаются, и находил, где эти товары можно дешевле всего купить оптом, — вспоминает Герман. — Новичкам я давал адреса и говорил: «Делайте все сами». С деньгами мы поначалу дела вообще не имели, главное — личное действие. Это вызывало доверие, и через несколько лет в наших рядах уже были сотни мурзиков — от рядовых офисных служащих до владельцев достаточно крупных компаний.

— А почему мурзики?

— Название родилось из эмоции. Это первое слово, которое пришло мне в голову, когда я увидел детдомовских детей. Уже потом мы подвели под эту эмоцию смысловую базу: мурзик — это и тот маленький человек, которому нужно помочь, и тот маленький человек, который может помочь.

За несколько лет мурзики развезли по десяткам интернатов тонны гуманитарной помощи. Но с каждым уик-эндом им все яснее становилось, что принципиально это ничего не меняет. Одетые, обутые и накормленные дети после выхода из детдома точно так же пополняли тюрьмы, улицы, панели. К тому же государство к середине нулевых худо-бедно научилось само обеспечивать свои учреждения.

И тогда Герман решил вкладываться не только в шмотки, но и в мозги. Мурзики начали налаживать в подшефных детдомах производство, устраивать на лето выездные трудовые лагеря, а потом возникла идея давать наиболее перспективным выпускникам шанс на карьеру в Москве. Схема проста: на первые полгода мурзики обеспечивают выпускников жильем, устраивают их на работу в принадлежащие им компании и смотрят, что получится. Главное условие — никаких поблажек, все должно быть как в жизни.

— У них ведь у всех госпитальный синдром, — говорит Герман. — Они даже не знают, как кефир в магазине выглядит. В детдоме они жили хоть и не богато, но на всем готовом. И эту привычку — мне все должны! — чудовищно тяжело преодолеть. Хуже всего, когда к выпускнику прилипает какой-нибудь скучающий альтруист и начинает мазать ему ж... мармеладом: вот тебе чай, кофе, пиво, денежка. Мы вообще терпеть не можем альтруистов. Они работают не на результат, а на процесс. Из-за них мы уже потеряли нескольких перспективных ребят.

На старте московский проект «Мурзиков» вызвал бурную дискуссию в благотворительных кругах. Многие считали, что это безжалостный эксперимент над детской психикой: после искушения Москвой им уже не захочется в своем небольшом городке работать за копейки, и они обречены на деградацию. Но время показало, что эти опасения были напрасными. За семь лет через руки мурзиков прошли десятки детдомовских выпускников, сбежала из Москвы примерно половина, но из них лишь единицы исчезли из поля зрения. После жизни в столице многим у себя на родине легче делать карьеру: по крайней мере они уже понимают, что это такое.

Технология воспа

Детский дом в городе Шуя Ивановской области — это огромное серое здание с длинным коридором между двумя корпусами. Этот коридор — символ стандартной карьеры выпускника. Выходя из стен детского дома, он всю жизнь ищет такие же холодные казенные стены и, как правило, их находит.

— Все наши ребята благополучно устраиваются в жизни. — Директор детдома Анатолий Макаров, человек с неприятными глазами разочаровавшегося в родине чекиста, выдает стандартную лживую фразу, тысячи раз повторенную им и его коллегами на всевозможных конференциях, педсоветах и выпускных вечерах.

Правда, в первые же минуты разговора выясняется, что «устроиться в жизни» — это значит поступить в ПТУ. Это единственный шанс, который предоставляет выпускнику детдома государство. Настолько единственный, что на интернатовском жаргоне выпускников называют «хабзайцами» — от слова «хабза», то есть ПТУ. В этих учреждениях они становятся для педагогов главным источником головной боли, а для однокурсников — физической. Но никакая, даже самая адская головная боль не заставит администрацию ПТУ или колледжа публично сказать про детдомовских что-нибудь плохое. Потому что для их третьесортного образовательного продукта детдом — главный поставщик учащихся, а значит — бюджетного финансирования.

Из детдома в ПТУ, из ПТУ в никуда — эта выстроенная на уровне любого районо цепочка делает бессмысленными любые усилия детдомовских педагогов взрастить в душах сирот хоть какие-то амбиции. Если вдруг завтра директор шуйского интерната сойдет с ума и начнет усиленно готовить своих подопечных к поступлению в вузы, его, скорее всего, вызовут в администрацию и скажут: «Ты чего творишь? Прекратить немедленно!»

В Ярославской области местная благотворительная организация «Друзья русских сирот» недавно провела на эту тему исследование, результаты которого оказались более чем предсказуемыми: 49% поступивших в профессиональные училища детдомовцев с первых же дней учебы не посещают занятия. Из них 8% — по той причине, что уже сидят в тюрьме, остальные просто не хотят. Свое поведение они резонно объясняют тем, что учеба в ПТУ — это не их выбор, за них его сделало государство, вот пусть оно и учится.

Но даже те, кто худо-бедно досиживает до конца учебы, выходят на так называемый местный рынок труда не научившись ничему. И тут государство наносит им последний удар — выдает накопившиеся за долгие годы алименты, которые все это время отчисляли им лишенные прав родители. Даже если те платили минималку, это все равно более 200 тысяч рублей. Какая после этого может быть карьера?

— ПТУ в поселке Лух, которое я закончил, каждый год выпускает 400 человек, — говорит бывший детдомовец Веня Кочетков. — Там примерно половина наших, и большинство даже не пытается трудоустроиться. А если пэтэушник все-таки приходит на автобазу или в гараж, ему дают ведро и говорят: «Сбегай к завхозу, принеси клиренса». И большинство действительно бежит. После этого с ними тут же прощаются. Потому что клиренс — это не жидкость, а расстояние между самой низкой частью корпуса автомобиля и асфальтом.

Веню Кочеткова мы уже знаем — он из того самого первого мурзиковского призыва. История его успеха началась в 12 лет, когда в интернате сломался грузовик, а денег на ремонт у директора не было. Тогда Веня просто взял учебник по автомеханике, долго его читал, а потом поменял в кардане крестовину. Машина заработала.

— Меня это так удивило, — говорит Веня. — Бац! — и что-то получилось. Я стал по вечерам машины у частников ремонтировать, а когда уже поступил в колледж, начал покупать старый автохлам, приводить его в порядок и продавать дороже. В принципе, и в Шуе можно жить, но я решил все-таки поехать в Москву, потому что хотел расти выше.

Когда семь лет назад я впервые пообщался с Веней, то сначала подумал, что Герман меня разводит — подсунул мне мальчика из московской интеллигентной семьи. Поверить, что передо мной человек, который с трех лет жил в детдоме, было невозможно. Он хорошим русским языком излагал очень правильные жизненные установки, он поражал какой-то взрослой спокойной уверенностью в себе, он за несколько месяцев работы водителем в фирме одного из мурзиков зарекомендовал себя с самой лучшей стороны. У меня не было на тот момент ни малейшего сомнения в том, что за судьбу Вени Кочеткова можно не волноваться.

Веню подвело типичное «заболевание» детдомовца: то, что на языке психологии называется «доминированием защитных форм поведения», а на человеческом — неумением конструктивно разрешать конфликты. Когда уже даже Герман перестал в нем сомневаться и отпустил в свободное плавание, Веня вдруг втихаря уволился, не справившись с элементарной проблемой: у него поменялся начальник — новый руководитель его невзлюбил и стал отлучать от работы, а обратиться за помощью к Герману Веня посчитал ниже своего достоинства.

Еще с полгода он потусовался в Москве — работал в «Макдоналдсе», — но потом вдруг вспомнил, что государство должно ему квартиру, и вернулся в Шую ее выбивать. Занимался этим три года, впал в депрессию, но добился лишь того, что его поставили в очередь без конца и начала. Наверное, этот приступ правдоискательства добил бы его окончательно, если бы не редкое для детдомовца качество: Веня в своей жизни не выпил ни капли алкоголя. Наконец он отчаялся поиметь что-то с государства, и как только плюнул на это дело, его жизнь снова наладилась.

Сейчас он работает на двух работах — водителем на шуйском рейсовом автобусе и помощником автоэлектрика. Недавно купил себе дом — старенький, хреновенький, но свой. С гордостью показывает мне прописку в паспорте. И говорит, что, когда о его поступке узнали бывшие детдомовские воспы (воспитатели), они только пальцем у виска покрутили: «Зачем?! Тебе ведь государство квартиру должно!»

Вот теперь, кажется, мы добрались до самого главного. До чуда. Самого обыкновенного.

Технология Матье

В интернат для трудных подростков, где царит атмосфера вечной войны между отмороженными детьми и осатаневшими взрослыми, приходит новый учитель пения — Клеман Матье. Невероятным напряжением педагогического таланта ему удается увлечь детей пением и организовать из них хор, который сам по себе становится мощным воспитательным инструментом. Это ставит под угрозу исповедуемую директором, мсье Рашеном, репрессивную систему управления. В результате Матье выгоняют с работы, хор распадается, но один из воспитанников, еще недавно считавшийся самым безнадежным, сбегает из интерната вслед за учителем, поступает в консерваторию и становится великим музыкантом.

Это краткое содержание французского фильма «Хористы». Он был снят шесть лет назад и за это время стал культовым для всех успешных детдомовских выпускников, с которыми я общался. И этот культ, пожалуй, единственное, что есть у них общего. А значит, здесь и надо копать.

Свой Клеман Матье был практически у всех знакомых мне успешных детдомовцев — учитель музыки, литературы, физкультуры, священник, неравнодушный ветеран войны из соседнего дома, выпускник интерната, которому удалось чего-то добиться в жизни, заводной благотворитель или даже спившийся, но не потерявший патриотического запала военный. Был свой Клеман Матье и в шуйском детдоме. Звали его Анатолий Анатольевич Голов. Он тоже был учителем музыки, но его никто не выгонял: он проработал 35 лет и в прошлом году умер. Практически все его ученики, кто впоследствии добился успеха, были с ним духовно близки. А кто не был близок — успеха не добился. Копаем дальше.

В России сейчас бум развития социальных технологий, история с «Мурзиками» лишь одна из многих. Вопрос «Что делать с выпускниками детских домов?» рождает тысячи ответов, сотни проектов и десятки попыток их осуществить. Социальный креатив бурлит в благотворительных организациях, государственном секторе, церковных кругах. «Напиши ребенку письмо», «Отведи сироту в церковь», «Возьми детдомовца на работу» — реабилитационных технологий как грязи, и их авторы, как правило, ненавидят друг друга, считая, что только они спасают детей, а остальные вредят делу. Про того же Германа Пятова его «конкуренты» рассказали мне гигабайты негатива, да и он сам выдал про других ничуть не меньше.

И все эти проекты вроде методически правильные, нужные и даже искренние, но большинство из них тонет в том, что на профессиональном жаргоне называется «благотворительный вампиризм». Это когда человек идет помогать не ради результата, а чтобы повысить собственную самооценку. В итоге основная часть усилий расходуется впустую или даже во вред. Как сказал мне один из бывших детдомовцев, «иногда очень хочется надеть майку с надписью: “На мне уже многие потоптались. Потопчись и ты”».

Если же смотреть на этот социальный ренессанс трезвым взглядом, то приходится признать: плохих социальных технологий нет. Каждая из них хороша ровно настолько, насколько при ее реализации действует «фактор Матье». Это супербанально, но это так: только человек, который заразит ребенка своим примером, может вытянуть его в мир успешных людей.

Этот «фактор Матье» вполне объясним с точки зрения психологии. Среди исследователей детдомовского синдрома очень популярна теория немецкого психотерапевта Гюнтера Аммона, основателя Берлинской школы динамической психиатрии. По мнению Аммона, всякий человек рождается с потенциалом так называемой конструктивной агрессивности, то есть со стремлением освоить и изменить окружающий мир. И этот инстинкт невозможно подавить ни в одном человеке без ущерба для его психического и даже физического здоровья. При нормальном развитии ребенка эта «агрессия» преобразуется в здоровое творческое начало. При дефектном воспитании она приобретает деструктивный характер.

Система современного детдомовского воспитания практически обрекает ребенка на второй вариант. И сбой в этой системе происходит лишь тогда, когда в ней случайно оказывается «вирус Клемана Матье». Проблема в том, что вероятность появления такого вируса в радиусе восприятия мира детдомовским ребенком неуклонно снижается.

Матье не могут появиться среди педагогов и воспитателей, потому что копеечные зарплаты аккумулируют в детдомах непрофессионалов. Матье все реже встречаются за пределами детдома, потому что человеческая среда в провинциальных городах обедняется, лучшие люди уезжают. На Матье не наткнешься даже виртуально — на экранах телевизоров и страницах книг, — потому что страна живет без идеологии и без героев. Подростку для нормального развития жизненно важно почувствовать в себе потенциал какого-то большого целого, но для этого нужно, чтобы оно, целое, существовало в природе.

— И это уже проблема не только детдомовских детей, — считает Оксана Пузенкова, замдиректора школы-интерната, расположенной в деревне Пищулино Смоленской области. — До того как прийти сюда, я долгое время работала в обычной школе, и поверьте, там процент успешных детей не намного выше, чем здесь. Да, они живут в нормальных семьях, но не получают от родителей достаточного внимания. Они для детей не авторитет. В сущности, это те же детдомовцы, только их детдом — семья.

Технология Марадоны

«После интерната я закончил ПТУ, а потом служил на атомной субмарине. Подводная лодка очень похожа на детский дом — деваться с нее некуда. Если бы после службы я вернулся в Суздаль, то точно кого-нибудь убил бы и сел в тюрьму. Но в поезде Мурманск — Москва на моем столе лежала замасленная газета, в которой я увидел объявление о том, что Петрозаводское училище культуры предоставляет своим студентам общежитие. Я спрыгнул с уже отходящего поезда, и это меня спасло».

Это цитата из книги Александра Гезалова «Соленое детство». Александр, пожалуй, самый известный детдомовец в России, во всяком случае среди других успешных выпускников. Ему 40 лет, у него куча медалей и орденов, у него звание «Человек года Республики Карелия» и крупнейшая в республике благотворительная организация «Равновесие» — и со всем этим добром он еще несколько лет назад жил на птичьих правах в шестиметровом чулане для хранения лыж петрозаводского интерната № 22. И жил бы там до сих пор, если бы не женился и не уехал в Москву.

В юности у Гезалова была кличка Марадона — за маленький рост, коренастое телосложение и неуемную энергию. Он не идет, а чаще всего бежит, раскидывая руки в стороны, как маленький самолетик. И еще — у него никогда не было своего Клемана Матье. Но это исключение лишь подтверждает правило.

— Плохой детский дом гораздо лучше хорошего детского дома, — объясняет корень своего успеха сам Александр. — Если твое детство было настоящим адом, это может в тебе что-то пробудить для будущей жизни. А благополучный детский дом — это колыбельная песня перед расстрелом. Соломинка для тех, кто уже утонул. Мне повезло: я вырос в очень плохом детском доме.

«Воспы понимали, что управлять интернатом удобно делегируя свои полномочия старшим воспитанникам. А те упивались своей властью, превращая наше детство в ад. Так было и так есть. Уже став взрослым, я понял, что государство — это точно такой же ВОСП. Назначая работникам детских домов мизерные зарплаты, оно отдает еще нормальных детей в руки людей несчастных, ущербных и обозленных. Когда мне было 7–8 лет, я частенько подслушивал, как воспы в курилке говорили о том о сем. Смачно, грязно, порой с ненавистью. Больше всего доставалось мужьям. Я тогда не знал, кто такие мужья — мне думалось, это собаки или еще какие-то животные».

Когда воспитанник Гезалов дорос до старших классов, он устроил в суздальском детском доме ЧП. Он и еще несколько его друзей подбили весь класс отказаться исполнять свои репрессивные функции. Все договорились, что не будут бить младшеклассников. Александр до сих пор не может объяснить, почему это произошло. Возможно, просто предыдущее поколение «опричников» перестаралось, домучив их класс до такого состояния, что механизм психологической компенсации дал осечку. Для воспов это было равнозначно революции. Им наспех пришлось перестраивать всю систему воспитания.

Александр Гезалов тоже очень любит фильм «Хористы». Только он считает, что в его суздальском интернате хор родился сам, без помощи Клемана Матье.

— В дальнейшем выпускники из нашего класса не оправдали привычную прокурорскую статистику, — говорит Александр. — Большинство более-менее состоялись, нашли себя в жизни.

Сам Гезалов долгое время барахтался как мог, сменил кучу работ, но к 25 годам добился лишь того, что остался на плаву, не попал ни в тюрьму, ни на улицу, ни в бутылку. Рецепт этого относительного «успеха» он формулирует так:

— Не пить. Не стремиться получить все и сразу. И… — Длинная пауза. — Остерегаться людей.

— Остерегаться людей?!

— Да. Не бежать в этот мир, раскрыв объятья, пока не научишься разбираться в людях.

— Ты научился?

— Более чем.

— Что ты можешь сказать про меня?

— Давай лучше не будем.

— Нет, давай будем.

— Ну хорошо. Тебе нельзя доверять на сто процентов. Ты человек с благими намерениями, но очень быстро от них устаешь. Вспыхиваешь и гаснешь. Журналисты вообще очень похожи на сирот.

— В смысле?

— Посмотри на детдомовцев, которые стоят за забором и просят у прохожих сигареты. И посмотри на журналистов, к которым вышел какой-нибудь ньюсмейкер. Одни и те же лица.

Первым человеком, которому Гезалов все-таки раскрыл объятья, стала актриса Клара Лучко. Это было в середине 90-х. Александр к тому моменту уже дорос до администратора Карельской филармонии, а Лучко приехала в Петрозаводск на гастроли.

— Я сопровождал ее в поездке по республике, рассказывал о своей жизни, и она тогда мне сказала: «Саша, ты должен написать об этом книгу. И ты должен заняться благотворительностью. Ты занимаешься не своим делом, поэтому и стоишь на месте». Так появилось «Соленое детство». И так получилось все, что я сделал потом.

«Я начал “ходить по телам”. Тела чаще всего встречали не вставая. Они только указывали, на какой стул можно сесть. Но я всегда садился на другой, что удивляло: как это я не подчинился? Тогда мы начинали разговор. Когда я понимал, что встреча будет бесплодной, что тело денег не даст, я незаметно прятал чайную ложечку в карман. Чтобы не было ощущения неудачи».

В конце концов Марадоне все-таки удалось выстроить в регионе свою игру. Он учредил благотворительную организацию «Равновесие», которая вписалась во все структуры, способные хоть как-то менять ситуацию: администрацию, епархию, бизнес и даже местное управление исполнения наказаний. Он завалил дом малютки памперсами, застроил регион церквями и часовнями, наладил регулярное общение с заключенными в СИЗО, но главное внимание по-прежнему уделяет своим, интернатовским.

Его проект — клуб будущих выпускников детских домов, в котором их учат помогать друг другу самостоятельно решать элементарные проблемы, не надеясь ни на кого. Его телефон есть у любого карельского детдомовца, и он всегда отвечает на их эсэмэски. Условие одно: не жаловаться, а просить совета.

Перебравшись в Москву, Гезалов вышел на новый уровень — его «Равновесие» теперь будет работать с неблагополучными семьями. Потому что, по мнению Александра, у проблемы детдомовских выпускников есть только одно единственно верное решение — сделать так, чтобы детских домов в России не было вообще. А по-настоящему успешным может считать себя только тот выпускник детдома, кто этого добьется. Ну, или хотя бы попытается.

«Я, конечно, не страдаю манией величия. Я понимаю, что вот так просто собственными руками я это зло не уничтожу, — пишет мне по скайпу Марадона. — Но меня однажды поразила мысль, которую мне высказал один мой знакомый священник — тоже, кстати, бывший детдомовец. Вот Христос — он ведь пришел на землю во времена рабовладельческого строя. И никогда не говорил: “Долой господ!” Но христианство победило этот строй. Люди просто приняли новую веру, и в ней не оказалось места рабовладению. Так что любая система вторична, а первичны человеческие души, и прежде всего твоя собственная. Вот с такими чудесами, Дима, мы и будем работать, а других чудес не бывает».

Дмитрий СОКОЛОВ-МИТРИЧ

Подборка статей по теме:

• Александр Гезалов: «И я так прятался» (0)
• Эффективная помощь выпускникам детских домов: в поисках модели взаимодействия. (2)
• Что значит быть христианином в XXI веке? (0)
• Человек без детства (0)
• Цитируя классиков (1)

Успокаивает сад, вытягивает всю гадость из нас, помогает перекинуть мысли, и я каждый раз вижу подтверждение этому в людях, с которыми работаю.»

Ландшафтный дизайнер Катя Никитина. Весь пост читать здесь.

Подборка статей по теме:

• Святоотеческое наследие как ресурс создания программ деятельности временных детско-взрослых православных общин («православных лагерей») (0)
• Организаторы православных лагерей провели встречу в Москве (0)
• О лагере «Желтая подводная лодка» рассказали в программе «Православное образование» (0)
• Детский православный лагерь «Державный» приглашает (0)
• Алексей Газарян: «Задача православного лагеря — приближение к Богу» (0)

У нас не было в лагере жестко обозначенного акцента на Православие. Но мы потихонечку, постепенно всё же подводили ребят к вопросу о вере...

Надо, чтобы дети выносили оттуда четкое понимание того, что такое Родина, тогда во взрослой жизни они станут настоящими матросами, которые будут знать, что их главный капитан — Бог и что родную страну нельзя предавать...

Подборка статей по теме:

• Желтая подводная лодка — 3 поход (0)
• Святоотеческое наследие как ресурс создания программ деятельности временных детско-взрослых православных общин («православных лагерей») (0)
• Профориентационный лагерь для девочек-сирот пройдет в Марфо-Мариинской Обители милосердия (0)
• Отче наш (0)
• О лагере «Желтая подводная лодка» рассказали в программе «Православное образование» (0)

Александр показал плоды нового проекта, запущенного в Москве «Равновесием», студией социального проектирования «2ГА» и сайтом УСПЕШНЫЕ СИРОТЫ РУ, — пилотный экземпляр первого выпуска комиксов «Тачки» для воспитанников детских домов. Сейчас задача — найти деньги на его тиражирование.

По словам Александра Гезалова, эти комиксы помогут детям получить адаптивные навыки, которые пригодятся в их будущей жизни:

— Проблема в том, что воспитанники сиротских учреждений мало читают. Доступной информации о том, что происходит после выпуска из детского дома, для них крайне мало. Поэтому мы создали такие образовательные комиксы. Доброволец или сотрудник детского дома, пользуясь ими, может готовить детей к самостоятельной жизни. Если делать обычные методические пособия, дети их читать не будут. А здесь интересно написано и в интересной форме. В содержании есть нравственный, духовный компонент.

— Александр, какие, например, ситуации решают комиксы?

— Например, как потратить пособие после выхода из детского дома. Можно ведь сделать это его глупо, впустую, а можно вложить в свое личное образование, вовремя внести коммунальные платежи, купить необходимые вещи для дома, одежду, в которой можно пойти на собеседование... Или как правильно жить в общежитии, как взаимодействовать с теми, кто там находится: с комендантом, с ребятами из семей. Вопросов много, и мы хотим сделать целый сериал на эту тему. Все понимают, что у выпускников детских домов очень большие трудности с адаптацией в жизни. Помимо комиксов мы хотим создать мультфильмы, несколько документальных фильмов, один из которых будет называться «На ринге жизни». Он должен подготовить детей к самостоятельной жизни, настроить их делать вложения в самих себя: в образование, культуру, спорт. В то, что им поможет качественно состояться.

Ожидается, что в детские дома Карелии уникальные комиксы прибудут осенью.

Газета «Лицей» http://gazeta-licey.ru/

Подборка статей по теме:

• Комиксы помогут сиротам устроить свою жизнь (0)
• В Рыбновской школе-интернате состоялся комикс-тренинг для выпускников (3)
• Успешного плавания! (0)
• Ты увидишь их первым... (0)
• Русская рулетка для сироты (0)